ВВЕДЕНИЕ В БОГОСЛОВСКО-ПОЛИТИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ.

главная политическая психология карта сайта почта гостевая книга статья в формате WORD статья в формате PDF

Александр фон Бреннер

ВВЕДЕНИЕ В БОГОСЛОВСКО-ПОЛИТИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

Богословско-политическая психология – это не богословие, тем более, не обоснование клерикализма, явления крайне деструктивного как для человека, так и для государства. Богословско-политическая психология – это политическая психология, стремящаяся построить свое «здание» на «камне», которым, как верят христиане, является христианское богословское учение.

Богословское учение – это уже не сам живой духовный опыт, а только его редукция в систему отвлеченных понятий. И эта редукция дана нам не очень подробной, с обширными белыми пятнами, а местами искаженной или двусмысленной, или вообще непонятной, но это единственный «камень», имеющийся в нашем распоряжении, который можно положить в основание «здания» политической науки с наибольшей надеждой на его последующую прочность.

Богословская редукция духовного опыта скрывает в себе определенную опасность замены подлинной веры чисто умственным построением, утверждением того, во что мы, собственно, не верим. Скрывает опасность культивирования неверия, успешно маскирующегося под официальное богословие. Эту опасность надо знать и учитывать, такой «камень» положить в основание – ни чем не лучше строительства на песке.

Основные положения богословско-политической психологии должны определить политическую теорию, способную определять вектор, в направлении которого может происходить совершенствования человека и человеческого общества, дать вразумительные критерии совершенствования. Так как сказано: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный».

Совершенствование должно быть направлено как на духовное исправление жизни, так и на порядок жизни, на действующие в нем нормы, отношения и формы. И то и другое вместе составляет задачу политики.

Но значительная часть политической активности вынуждена быть направлена не на совершенствование, а на простое поддержание жизни на достигнутом уровне. Огромные усилия тратится на постоянное восстановление потребленных благ, необходимых для жизни, на сохранение накопленного запаса знаний, нравственных навыков, чтобы не понизить достигнутого общего уровня жизни. Сверх того нужна колоссальная энергия, чтобы оградить достигнутый уровень культуры от могущественных сил, направленных на прямое ее разрушение. Могущество этих сил иллюстрирует революции и войны 20 века, терроризм уже переползший в 21 век, да еще с большой вероятностью получить в свое распоряжение ядерное оружие.

Задача поддержания и охраны накопленного в прошлом материального и духовного достояния, спасения его от постоянно угрожающей ему гибели – одна из неустранимых задач человечества, столь же необходимая, как и стремление к дальнейшему совершенствованию жизни. Будучи противоположностями, задачи сохранения и совершенствования сталкиваются и соперничают между собой, находятся в отношении конфликта, но конфликта поддающегося конструктивному разрешению, поскольку всякий прогресс не только наслаивается на сохранение уже достигнутого, но и сам творится силами, накопленными в прошлом.

Стремясь к поддержанию и совершенствованию жизни, преодолевая рациональные проблемы, мы сталкиваемся еще и с рационально необъяснимым, и в то же самое время неустранимым общим фактом человеческого бытия, с таинственной силой зла и греха в мире. Именно наличие зла и греха в мире делает задачу даже простого сохранения жизни такой значимой политической целью.

Далеко не все в мире подлежит совершенствованию, поскольку в принципах устройства мира заключена совокупность вечных, богоустановленных устоев бытия. В этих устоях выражен Божий замысел творения, который не может быть устранен, невозможно и безнаказанно его пытаться нарушить. Чрезвычайно важно, чтобы политическая деятельность, декларирующая совершенствование, не была на поверку попыткой нарушить Божий замысел творения.

В чем бы ни заключался политический процесс изменения форм и состава человеческой жизни, он не может удаляться от незыблемых основ мирового бытия. Он состоит, напротив, в приближении к наиболее совершенному их выражению. Всякая политическая реформа, всякое улучшение жизни, в конце концов, должно быть только исправлением вкрадшейся в мир порчи. Всякое действительное политическое совершенствование мира – борьба против каких-то разрушений и бедствий, вносимых в жизнь грехом.

Политическая реформа жизни оправдана и благотворна не тогда, когда она плод простого человеческого замысла сделать жизнь вообще «лучше», она оправдана, когда отвечает какой-то насущной нужде, т.е. когда она отменяет какую-либо вопиющую несправедливость, уничтожает какой-то нестерпимый беспорядок, устанавливает какое-то разладившееся общественное равновесие.

Само собой разумеется, что это не сводит политику к простому «топтанию на месте», к вечному повторению одного и того же. Так как условия человеческой жизни и конкретное историческое состояние человечества непрерывно изменяются, то в каждый данный исторический момент необходимы творческие усилия мысли и воли, чтобы найти новое, подходящее именно для него конкретное воплощения незыблемых общих основ мирового бытия. Потерянное равновесие восстанавливается всегда на новом уровне.

Улучшение жизни через создание новых ее форм, соответствующих изменившимся внешним и внутренним ее условиям – восстановление нарушенного незыблемого ее существа и оправдано только как таковое.

Общее улучшение жизни, абсолютное накопление в ней добра, счастья, достойных условий существования отнюдь не гарантировано ни трезвым наблюдением жизни, ни христианской верой. Христос, напротив, оповестил нас о духовной несостоятельности мира к моменту его конца и завершения (Матф. 24, 38-39, Лук. 18, 8).

Совершенствование мира сводится к относительному улучшению жизни в мире в пределах, возможных при общем онтологическом несовершенстве мира, т.е. в условиях мирового бытия, определенных неустранимым для человеческих усилий основоположным фактом греха. Все лидеры, которые претендовали вывести человечество за пределы онтологического несовершенства мира, были фактически губителями людей, никакие преступники не причиняли миру столько зла и страдания, не вносили в жизнь такого расстройства, как люди, мнившие себя способными и призванными спасти его.

Христиане верят в действенное соучастие высших божественных сил в ходе человеческой жизни и верят в тайный, недоступный нашему разумению смысл жизни, определяемый господством над всем бытием Божественного промысла. Вопрос в том, в какой мере нам дано понять этот смысл, проникнуть в тайну Божьего промысла?

С пониманием смысла жизни, без которого крайне затруднительно вести политическое управление, дело обстоит так же, как с пониманием драматического произведения: смысл уясняется, когда драма пришла к концу, и занавес опустился в последний раз. В отношении общечеловеческой, мировой истории, мы всегда находимся в ее середине, и нам не дано видеть ее конца, каждый из нас вынужден уходить из театра до закрытия занавеса, не зная, что будет дальше. Мы не в состоянии обозреть мировую драму в целом и потому понять ее смысл. Более того, мы не присутствуем в театре и с начала драмы, мы присутствуем лишь при исполнении ее части, без начала и конца. И хотя мы имеем возможность узнать, в какой-то мере, что происходило до нашего прихода из истории, но в центре нашего внимания стоит только отрывок драмы, который мы видим, то, что мы называем «нашим временем».

Поэтому все попытки рационально «понять» драму мировой истории, установить ее «смысл», ее определяющую идею, обречены оставаться тщетными. Ничего не зная о будущем, не будучи в состоянии даже вообразить его содержание, мы невольно рассматриваем наше время, эпоху «настоящего», как некое завершение всего исторического процесса, т.е. как его конец или, по крайней мере, как приближение к концу. И, с другой стороны, это настоящее стоит для нас в центре внимания, и интерес к прошлому, как и возможность его понимания, уменьшаются по мере его отдаленности от нас. Тысячелетия далекого прошлого кажутся нам менее значительными, менее существенными, чем столетие более близкого нам прошлого или чем десятилетие того ближайшего прошлого, которое протекло на наших глазах.

Прошлое не пропадает даром, оно как-то соучаствует в настоящем и им используется, происходит какой-то процесс накопления, обогащения. История человечества, так же, как история индивидуальной жизни, есть процесс, в котором прошлое сохраняется в настоящем, т. е. в котором каждый следующий шаг или этап – продолжение предыдущего, все последующее связано с предыдущим, наслаивается и опирается на него и содержит его в себе, история немыслима без памяти. Ничто не уходит, не пропадает бесследно, все достижения прошлого, все великие культуры, даже на первый взгляд сметенные бесследно с лица земли и забытые, оставляют глубокий след и часто возрождаются в новой форме. Абсолютного забвения не существует, все, что казалось, навсегда и окончательно забыто при известных условиях может все же вспомниться.

Вся временная жизнь, всякий переход, движение, смена, изменение объяты и пронизаны единством вечности, которое сохраняет их в себе. История имеет смысл именно потому, что она является развитием, развертыванием, обнаружением и воплощением вечной силы бытия.

В качестве богочеловеческого процесса мировая история основана на взаимодействии между вливающейся в мировую жизнь божественной силой Света и ее усвоением человеком. Христова правда на земле совершается в борьбе с силой тьмы и с косностью человеческого сердца. Но обетованная нам неодолимость божественного света дает нам все же право верить, что, часто отступая в незримые глубины, гонимое силами мира сего, посеянное Христом горчичное зерно продолжает развиваться и произрастать в огромное дерево.

Все планы политических и социальных реформ должны считаться с неизменными закономерностями человеческой природы. Основоположное устройство мира ставит предел всякому, даже морально вполне оправданному стремлению человеческой воли.

Политика как искусство управления и руководительства обществом состоит не только в умении найти верные цели общежития и убедить в них людей. Она состоит также в первую очередь, в умении найти и наладить хорошо функционирующий аппарат для осуществления этих целей. Общественное мнение обычно судит о политических и социальных порядках и их реформах только по справедливости или благотворности принципов и идеалов, которые они призваны осуществлять, забывая о том, что само это осуществление требует известного умения, разумного выбора необходимых средств. Цели общественной жизни осуществляются с помощью некого аппарата, некой системы средств, которая может быть целесообразной, работающей успешно и с минимальным трением, или же, напротив, неудачной и непригодной. Эта система средств состоит в умелом воздействии на человеческую волю. При несовершенстве и иррациональности человеческой природы задача построения такого аппарата общественной жизни есть дело далеко не легкое и простое, оно предполагает трезвое научное знание человеческой природы и закономерностей мотивации человеческой воли. Только из такого знания может вытекать умение направлять человеческую волю так, чтобы результаты ее действия были максимально благоприятны для разумного и справедливого устройства человеческой жизни. Отвлеченно наиболее справедливый порядок может на практике оказаться непригодным, т. е. неспособным так направлять человеческую волю, чтобы осуществлялся именно желанный результат, и потому часто ведет не к улучшению, а к ухудшению условий жизни.

Общественные реформы только в том случае и в той мере плодотворны и ведут к добру, когда и поскольку они учитывают данный нравственный уровень людей, для которых они предназначены. Так, например, степень относительной суровости или мягкости уголовных наказаний, количество свободы и самоуправления, предоставляемое отдельным гражданам или группам и общинам, степень свободы средств массовой информации и т.п. всецело определены нравственным состоянием людей, для которых они предназначаются.

Наилучшие замыслы социальных и политических реформ не только остаются бесплодными, но могут даже вести к гибельным результатам, если они не имеют опоры в определенном, им соответствующем человеческом материале. Уровень общественного порядка стоит в функциональной зависимости от нравственного уровня людей, его составляющих.

При запретительных мерах злая воля или вредные для общества побуждения не устраняются, не искореняются по существу, а только сдерживаются в своих проявлениях, как бы загоняются внутрь. Но такого рода принуждение имеет некие имманентные пределы своей эффективности. Эти пределы являются тем самым пределами всякого автоматического государственно-правового совершенствования жизни. Принуждение необходимо для обуздания греховной человеческой воли, для ограждения жизни от вредных ее последствий. Однако, попытка направлять всю жизнь с помощью принуждения приводит не только к рабству, но и к неизбежному при нем бунту злых сил, которые находят всегда новые, неожиданные пути для своего проявления. Даже чисто моральное принуждение, которое действует на волю просто извне, в качестве давления общественного мнения, может испытываться как невыносимая тирания и по существу быть тиранией. Ее итогом часто бывает либо внутреннее отравление нравственной жизни ложью и лицемерием, либо же реакция в форме взрыва моральной распущенности.

Богословское учение одобряет в принципе законодательные меры, которые в интересах разумного и справедливого порядка человеческой жизни ограничивают человеческий эгоизм и произвол или противодействуют хаосу, возникающему из беспрепятственного действия стихийных человеческих вожделений. При этом богословское учение указывает на неизбежную ограниченность благотворного действия таких мер внешнего обуздания воли, и необходимость иного, более глубокого фундамента для разумного и справедливого порядка.

Богословское учение, подчеркивая важность принудительных мер в заботе о судьбах своих ближних, одновременно отвергает всякий политический и социальный фанатизм, всякую веру в возможность мерами внешнего механического порядка осуществить полноту добра в человеческих отношениях. Этой вере богословское учение противопоставляет слова Христа: «царство Мое не от мира сего». «Царство не от мира сего» не значит, что оно не предназначено для мира, напротив, силы «царства не от мира» должны все глубже проникать в мир и исцелять мир. Но это значит, что подлинное, сущностное совершенствование мира осуществимо именно только с помощью этих сверхмирных сил, т.е. идет из духовной глубины, в которой человек укоренен в царстве Божьем. Всяческому политическому и социальному фанатизму богословское учение противопоставляет основной путь христианизации жизни – путь из глубинного нравственного бытия личности наружу.

Нравственное совершенствование мира методами политики, стремление к христианизации общих условий и порядка жизни – проникновение благодатной силы любви, через человеческую активность, в общий строй человеческой жизни. Это не чисто человеческий, а богочеловеческий процесс. Мы не должны забывать, что и в политике, как и во всех других областях человеческой жизни, имеют вечную и безусловную силу слова Христа: «без Меня не может делать ничего». Человек бессилен и обречен на заблуждение, лучшие его побуждения оказываются тщетными и часто гибельными, где утрачивается живое его отношение к Богу и Божьей правде. И в политике смиренное стояние перед лицом Божьим, любовь к человеку как образу Божью, значит бесконечно больше, чем придуманные людьми и своевольно ими осуществляемые самые смелые и умные планы совершенствования.

Возможность совершенствования мира опирается онтологически на отношение между Богом и миром. Бог трансцендентен миру, и потому царство Божье «не от мира сего», не вмещается в пределы мира. Этим определено имманентное несовершенство мира, не устранимое никакими человеческими, мирскими силами. Но Бог не только трансцендентен, Он и имманентен миру, присутствует и действует имманентно в самом творении.

Человек – существо свободное, он волен по своему разумению избирать путь своей жизни, но в своей жизни он навсегда подчинен различию между истиной и заблуждением. Он может заблуждаться, и тогда он гибнет, он может подчиняться требованиям истины, законам, установленным не его волей, а источником высшей правды, и тогда он утверждает и укрепляет свою жизнь. Таково давнее религиозное убеждение человечества.

Современная политическая психология игнорирует это древнее религиозное убеждение человека в наличии ненарушимых божественных законов, исполнение которых дарует ему жизнь и нарушение которых карается его гибелью. Она знает только эмпирические закономерности политической жизни, в остальном же мыслит человека, своевольным властелином его жизни. Даже нравственный идеал понимается именно только как идеал, свободно усматриваемый человеком, а не как выражение вечной онтологической необходимости, не как выражение того, что истинно есть.

В противоположность этому политическая психология должна с самого начала исходить из религиозного убеждения, подтверждаемого историческим опытом, что есть вечные, вытекающие из существа человека и общества закономерности, которые человек не может нарушать безнаказанно и которые поэтому определяют истинную цель его стремлений. Человек – это не своевольный хозяин своей жизни, он свободный исполнитель высших велений, которые вечные условия его жизни. Высшая задача политической психологии – определить основные из этих законов.

Государство, политическая власть, принуждение – все это есть роковая земная необходимость, без которой человек не может обойтись. Все это есть, с одной стороны, условие человеческой жизни, а, следовательно, условие благой и осмысленной жизни, а с другой стороны, нечто с точки зрения последнего смысла лишь производное и потому второстепенное. Из условий человеческой жизни и из внутреннего существа человека вытекает необходимость государства, некоторого правового порядка, некоторого принудительного подавления преступных действий, принудительной самозащиты от врагов. Среди этих порядков есть лучшие и худшие, построенные более правильно или более ошибочно, в большем или меньшем соответствии с истинными нуждами жизни и с духовной природой человека или в противоречии им. Но все детали и частности здесь относительны, определены условиями времени и места, складом человеческой жизни, привычками и образом мысли людей. Поэтому ни в одном конкретном порядке нет ни абсолютного добра, ни абсолютного зла.

Если я знаю, для чего я живу, на чем утверждено мое бытие и чему оно служит, если моя жизнь согрета и оживотворена подлинной верой, дающей мне радость и ясность, то я уже сумею построить свой дом, определить внешние условия и порядок, необходимые и наиболее благоприятствующие внутреннему содержанию моей жизни. Этот порядок и условия жизни будут для меня непосредственно определяться высшей целью моей жизни, и я буду иметь твердое мерило для их расценки, буду знать, почему я люблю и признаю одно и отвергаю другое.

Значит, прежде всего, я должен знать, для чего я вообще живу. А здесь я знаю пока лишь одно: я не могу жить ни для какого политического, социального, общественного порядка. В нем не возможно найти абсолютное добро и абсолютную правду. Я вижу и знаю, наоборот, что все, кто искали этой правды на путях внешнего, государственного, политического, общественного устроения жизни, все, кто верили в монархию или в республику, в социализм или в частную собственность, в государственную власть или в безвластие, в аристократию и в демократию как в абсолютное добро и абсолютный смысл, все они, желая добра, творили зло и, ища правды, находили неправду.

Люди, увы, ненавидят друг друга и презирают за различие мнений по вопросам социализма и демократии, они считают своим нравственно-гражданским долгом внушительно и ожесточенно, на страх врагам, демонстрировать так свою политическую веру. Но искренна и глубока в этих доказательствах разве только ненависть.

В наше время принято считать, что человеческая природа сама по себе совсем не нуждается в улучшении, будучи по существу разумной и благой. Зло в жизни, согласно этому представлению, может проистекать вообще только из одного источника – из неправильного порядка или устройства человеческой жизни. Хотя здесь остается непонятным, как совершенный человек может доселе иметь столь несовершенный, дурной и нецелесообразный порядок жизни. Человек, начиная, по крайней мере, со второй половины восемнадцатого века, твердо верит, что совершенствование жизни просто совпадает с совершенствованием ее политического и социального устройства, с социально-политическими реформами. Задача внутреннего нравственного и духовного исправления и улучшения людей по сравнению с этим отступает на задний план, считается, по меньшей мере, задачей второстепенной, менее существенной, и на нее не возлагается больших надежд в деле общего улучшения жизни.

Непредвзятое наблюдение жизни, как и внимательное отношение к значению действующих в ней внутренних сил легко обнаруживает поверхностность и ложность этого господствующего умонастроения. Тем более оно противоречит самому существу христианской нравственной установки.

Из всех религиозных понятий грех есть наиболее очевидная, как бы бросающаяся в глаза реальность. Человек может отрицать бытие Бога или сомневаться в нем, но человек с открытыми глазами не может не воспринимать греха как реальности и в составе его личного жизненного опыта, и в составе опыта общественной и исторической жизни. Что в человеческой жизни соучаствуют темные, злые, гибельные страсти, глубоко укорененные в его природе – это простая эмпирическая очевидность. Нужна уже изрядная доля благодушного оптимизма или индифферентизма, чтобы верить, что человек добр по природе и что зло – только продукт его неправильного воспитания или неправильного общественного устройства. При этом остается необъяснимым, как могла возникнуть сама эта неправильность. И несостоятельность утопического замысла преодолеть грех и осуществить совершенную человеческую жизнь посредством каких-либо реформ воспитания или общественного устройства постоянно и с предельной убедительностью обличается фактом, что человек и в новых формах жизни обнаруживает все ту же неискоренимую свою греховность. Признание реальности греха не предполагает сознательных религиозных убеждений. Неверующий может избегать слова «грех» и заменить его словом «моральное зло», в существе дела это ничего не меняет.

Грешить способно только существо, одаренное свободой, способное и воздержаться от греха. Свобода же – это неподчиненность воздействию извне, действие из самого себя, это внутренняя необходимость как определенность самим собой, самоосуществление. Но самоосуществление человека – это осуществление все более совершенного единения с Богом – обоживания, оно не может быть греховным, оно есть высшая и единственно праведная цель человеческой жизни. Грех же не только не самоосуществление человека, но извращение нашей подлинной природы, грех нам неестественен по природе. В этом смысле совершенно справедливо утверждение Сократа, что никто не грешит добровольно, подлинно свободно мы стремимся только к добру, которое, соответствуя нашему существу.

Грех есть выражение не нашей свободы, а нашей несвободы – нашей плененности. И этому отнюдь не противоречит факт, что человек часто творит зло умышленно, т.е. сознательно его желая. Дело в том, что надо различать умышленность действия, т.е. сознательность воли, и свободу воли.

Когда человек умышленно совершает злое действие, это значит, что его сознание насквозь пронизано его страстью. Его умышленное хотение, будучи «свободным» только в смысле его умышленности, уже не подчинено контролю его свободной воли, т.е. воли, которая проявляет подлинную природу человека. Его свобода обнаружила свою слабость тем, что подчинилась и отдалась темной силе, над которой она призвана властвовать. Умышленное хотение зла есть свидетельство отсутствия свободы, которая есть жизнь в соответствии со своей природой, которая есть порыв во все более совершенное единение с Богом.

Но если грех есть не итог человеческой свободы, а, напротив, итог и выражение его несвободы, то не устраняется ли этим ответственность человека за грех? Без сознания, что грех проистекает из какой-то глубины внутренней реальности человека, невозможно само понятие греха, ибо оно неосуществимо в категориях объективной действительности. Мы наталкиваемся, таким образом, на некую антиномию: грех, с одной стороны, не есть итог свободы как реализация личности, и вместе с тем грех, предполагая ответственность человека, тем самым предполагает в каком-то смысле его свободу.

Разрешение этой антиномии требует, очевидно, признания, что свобода – многозначное понятие, т.е. что, кроме подлинной свободы реализации человека как существа, находящегося на том или ином уровне единения с Богом, человек обладает еще какой-то иной свободой, которая совместима с его несвободой или вырождается в нее, назовем ее «несвобода-свобода». Грех, будучи свидетельством несвободы человека, одновременно является свидетельством его свободы, как реальной силой, которую мы назвали «несвобода-свобода». «Несвобода-свобода», как свобода, находящаяся в единении с несвободой, преодолевает закон противоречия, поэтому о ней следует утверждать, что эта свобода одновременно и есть, и не есть.

Сказать, что нечто есть и не есть можно только о том, что пребывает в состоянии чистой потенциальности. Феноменальная реальность и человек в ней – это неразделимое единство актуальности и потенциальности. Если потенциальность теряет свое единство с актуальностью, то она являет себя как чистая потенциальность, т.е. как бесформенность, хаос, чистая незавершенность, готовность ко всему. В этом и состоит существо той второй, в известном смысле иллюзорной, а в другом смысле все же реальной свободы, которую мы назвали «несвобода-свобода», допущение которой необходимо как условие возможности греха.

Высшая, подлинная свобода человека как реализация его личности и «несвобода-свобода» как безосновная спонтанность не два разнородных, независимо друг от друга начала, они сосуществуют, хотя и в неслиянном, но и в нераздельном единстве человеческой личности как спонтанного динамического существа. Человек, будучи соучастником творческого единства актуальности и потенциальности, рискует постоянно подчиниться хаотической силе отрешенной, чистой, анархической потенциальности. Именно потому, что эта хаотическая спонтанность человека есть вырождение его творческой свободы самореализации, он несет ответственность за грех, в который он впадает.

Государственная власть, будучи высшей инстанцией человеческой власти, ограничена священной, неприкосновенной для нее сферой свободы личности, свободы личной инициативы, только внутри которой может успешно совершаться борьба между нравственной волей человека, творимой и вдохновляемой Богом, и греховной «несвободно-свободной» его волей.

Государство, мнящее себя верховным властелином человеческой жизни – это одно из самых страшных и гибельных проявлений человеческой гордыни в человеческом бытии. Живое воплощение этой гордыни – идея и практика «авторитарно-тоталитарного» государства. Никакие чисто организационные меры, т.е. определенные формы государственного устройства, как бы полезны они ни были, не могут сами по себе автоматически преодолеть демонизм, порождаемый этой гордыней. Не нужно забывать, что эти меры осуществляются живыми людьми и что поэтому их благотворность зависит сама, в конечном счете, от нравственного духа и веры людей, их осуществляющих. Необходимо ясно сознавать различие между задачей внешнего ограждения жизни от зла и задачей сущностного преодоления греха. Из осознания этого различия вытекает сознание неприкосновенности и свободы внутреннего, богочеловеческого существа человека.

Государство, создавая относительно наилучшие внешние формы человеческой жизни, никогда не может ставить себе задачу спасения человека. А пропаганда авторитарно-тоталитарных режимов ставит именно эту задачу. Спасение человека бесконечно превышает человеческие силы – это дело только Бога, при смиренном соучастии внутренней, богоопределенной духовной активности человека.

Отсюда следует, что творчество государственно-политическое имманентно, по самому своему существу, находится в опасном соседстве с демонической гордыней. Сама по себе политика – законная и необходимая сфера человеческого творчества, и в ней есть настоящие творческие гении. Создание новых, лучших форм общественной жизни – естественная цель творческой воли человека. Но материалом этого творчества являются живые люди, а человек – не просто тварное существо, а существо обоживаемое, и в этом смысле святыня. Орудие политического творчества – власть над людьми, принудительное воздействие на них, как таковое уже содержит элемент греховности. И в своем материале, и в орудии своего действия политическое творчество, чтобы быть подлинно правомерным, должно само ограничивать себя. Оно постоянно рискует либо впасть в грех безграничного распоряжения человеческими жизнями, даже руководясь благим намерением улучшения, совершенствования человеческой судьбы. Всякая власть развращает власть имущих, невольно склоняет их к самообоготворению, к сознанию дозволенности для них всего. Вот почему даже подлинно великие государственные деятели так часто одновременно бывают преступниками и тиранами, с другой стороны, преступники, достигающие власти, часто кажутся великими, дерзновенными и вдохновенными политическими творцами [Франк С.Л., 1997].

Нужно глубокое, подлинно религиозное смирение, чтобы быть подлинным политическим деятелем, чтобы осуществлять политическое творчество, не впадая в грех и не губя жизни, чужие и свою.

Завершим наше введение в богословско-политическую психологию мыслями Бенедикта Спинозы из его «Богословско-политического трактата», опубликованного в Амстердаме в 1670 году. Конечная цель политики заключается не в том, чтобы господствовать и держать людей в страхе, подчиняя их своей власти, но, наоборот, в том, чтобы каждого освободить от страха, чтобы он жил в безопасности, насколько это возможно. Цель политики не в том, чтобы превращать людей из разумных существ в животных, но, напротив, в том, чтобы ограждать людей от опасности, создавать им такие условия, чтобы они свободно пользовались своим разумом, не соперничали друг с другом в ненависти, гневе или хитрости и не относились враждебно друг к другу. Следовательно, цель политики создать и хранить свободу в государстве. От свободы иногда происходят некоторые неудобства, но то или иное неудобство может произойти от чего угодно [Спиноза Б., 2003].

Литература:

Франк С.Л. Реальность и человек. СПб., 1997.

Спиноза Б. Богословско-политический трактат. М., 2003.

главная политическая психология карта сайта почта гостевая книга статья в формате WORD статья в формате PDF